Роберт Стуруа:

«Бизнесмен — тот, кто умеет создавать идеи»

Имя Роберта Стуруа в современном театре ассоциируется, прежде всего, с гениальной трактовкой пьес Шекспира. Впрочем, известный режиссер демонстрирует и незаурядные менеджерские таланты. Возглавляя много лет тбилисский театр им. Шота Руставели, даже не в лучшие для Грузии времена он умудряется ставить требующие серьезных финансовых вливаний спектакли, платить актерам приличную зарплату, ремонтировать помещение театра и выезжать на гастроли за пределы страны. Всегда желанный гость ведущих западных и российских театров, Роберт Робертович приехал в Киев по приглашению Богдана Ступки и при финансовой поддержке банка «Аваль», чтобы поставить на сцене франковцев «Царя Эдипа» Софокла, премьера которого намечена на начало мая.

В украинцах страсть к игре заложена генетически

— Роберт Робертович, почему, имея множество других приглашений, вы согласились приехать в Киев?

— Это продиктовано очень важными для меня человеческими моментами. Моя тетя, совершенно феноменальная женщина, была замужем за украинцем. Я часто приезжал в Киев на отдых. Поэтому «Эдип» — своего рода попытка отблагодарить и украинцев, и эту потрясающую супружескую пару, посвятив им спектакль.

— А почему выбор пал именно на античную трагедию?

— Сначала я решил поставить какое-то украинское произведение. То ли некогда запрещенную, то ли еще не воплощенную современную пьесу. Но все предложенные пьесы мне не очень понравились. Когда же руководство театра предложило на выбор что-то из античной драматургии, я остановился на Софокле. Возможно, обращение к греческой классической трагедии в какой-то мере было продиктовано тем, что когда-то Алексидзе в этом театре поставил «Антигону», имевшую большой успех. Ко всему, в репертуаре франковцев нет подобных пьес.

— Разъезжая по миру, вы сталкиваетесь с различными театральными школами. Чем отличаются украинские актеры?

— Мне кажется, что по таланту они ничем не отличаются от замечательных актеров других стран. Но другие отличия, конечно, есть. Например, финские актеры кажутся более расчетливыми, более холодными, но на самом деле они просто очень деликатны в жизни, стараются быть неназойливыми, не рассказывают тебе свою биографию, не раскрывают душу, как это делают славяне. Но когда выходят на сцену, то там уже выдают все, что у них есть. С ними я поставил один из своих лучших спектаклей — «Комедию ошибок» Шекспира.

Что касается украинцев, то они по природе театральный народ, у них страсть к игре заложена генетически. Это видно по вашим праздникам, по ярмаркам, которые вы любите проводить. И литература у вас праздничная, карнавальная — это то, что я больше всего люблю в театре. Но пока что, как мне кажется, украинский актер не смог еще распрощаться со школой советского театра, не вышел из навязываемого ею бытовизма, из эстетики Станиславского, который также противопоказан ему, как и грузинам. Георгий Товстоногов повторил постановку горьковских «Мещан» у нас в театре, и это был ужасающий спектакль. Помню, как его ассистентка во время репетиций жаловалась мне, что наши артисты не умеют пить чай (смеется). А я подумал, что наши артисты могут сделать это вообще без чашки и без ложки. Просто для них натурализм неприемлем.

Театр для них нечто большее, чем простое воспроизведение жизни. Он является, как говорил Маяковский, увеличительным стеклом, через которое они на эту жизнь смотрят.

Я не протестую, когда воруют мои идеи

— Благодаря своим постановкам вы создали узнаваемый бренд — Стуруа. Как он влияет теперь на вашу жизнь, помогает вам в профессии или, наоборот, в чем-то уже ограничивает?

— Я смог в себе воспитать очень важное для режиссера качество: быть трезвым по отношению к себе. Без этого в нашей профессии можно очень быстро погибнуть. Как актеру нужен режиссер, постоянно указывающий ему на недостатки, заставляющий искать что-то новое, так и нам нужен этот внутренний режиссер, постоянно следящий за тобой и не дающий возможности остановиться на достигнутом. Поэтому бренд может быть губителен для режиссера. Не буду лицемерить, и не скажу, что он мне неприятен. Но, тем не менее, этот бренд мне не мешает быть очень жестким по отношению к самому себе. Может быть, эта жесткость сейчас проявляется в меньшей степени. С возрастом смягчаешь отношение к себе, начинаешь сибаритствовать. Однако даже в спектаклях последнего десятилетия я, по мере возможности, старался постоянно находить что-то новое. Другое дело, что наши возможности, к сожалению, исчерпаемы.

— Для вас существует понятие конкуренции? Способны ли вы впустить под крышу своего театра талантливого молодого режиссера?

— За последние десять лет так называемого безвременья, когда никто за театром не следил, и все были заняты политикой, я десяти молодым режиссерам дал возможность поставить у нас по несколько спектаклей. Хотя... может быть, эти молодые люди не казались мне достаточно мощными, чтобы я испугался конкуренции.

Не знаю, смог бы я впустить в театр очень сильного режиссера, преодолел ли бы в себе зависть... Тем не менее, работающие у нас режиссеры достаточно сильны, они приносят новые идеи. Если бы этого не происходило, то наши артисты, имея вкус к новому, сами потребовали бы от меня, чтобы я открыл двери театра для молодой режиссуры.

Сейчас другие отношения в репертуарных театрах, уже невозможно сохранять ту диктатуру, которая была раньше. А в нашем театре всегда были дружеские отношения между мной и актерами. У нас невозможна распространенная в театрах игра, согласно которой актеры якобы тебе подчиняются, а потом в кулуарах ругают: наши отношения носят более открытый характер.

— А воруют ли у вас творческие идеи?

— Воруют, конечно. Но я отношусь к этому нормально. Уехавшие в Америку грузинские актеры попросили Гия Канчели написать к их спектаклю музыку. Когда он увидел созданное ими на сцене, то возмутился: «Что же вы делаете, это ведь Роберта спектакль!». И тут же позвонил мне. Но я не стал возражать, пускай делают.

Наши зрители жертвуют на театр последние деньги

— Говорят, сейчас успех любого нового рыночного продукта, в том числе и театрального, требует «раскрутки». Вы с этим согласны? Вкладываете ли средства (и какие?) в рекламу ваших новых работ?

— Рекламы у нас практически нет. В самом начале девяностых годов, еще до развала империи, к нам пришла большая группа молодых артистов. Тогда все бегали по митингам, началась гражданская война. Мы как бы заперлись в нашем театре, отгородились от происходящего. В театре было холодно, отключали свет. Но мы начали работать. Я смог не только их чему-то научить, но и зарядился свойственной молодежи энергией.

Благодаря этому мы пережили вторую волну успеха. Может быть, она не была такой мощной, как во времена «Кавказского мелового круга» и «Ричарда ІІІ». Но, тем не менее, оказалась достаточно сильной. Ни о какой рекламе в то время не могло быть и речи. Но публика шла к нам, были аншлаги. Я уже рассказывал о том, как однажды во время спектакля отключили свет и зрители, подойдя к сцене, включили фонарики и зажигалки и попросили играть до конца. Это был очень трогательный момент. Мы не рассчитывали на такой успех. И до сих пор не понимаем, на какие деньги они приходят к нам, если билеты стоят, к примеру, два доллара, а пенсии у людей, допустим, семь. И все время аншлаги.

Сейчас уже лучше стало жить, а в девяностых было очень тяжело, актеры, видя переполненные залы, были растроганы до слез. И все это происходит без рекламы. В миллионном Тбилиси народ как-то умеет между собой сообщаться, на плохие спектакли у нас люди не идут.

— На репетиции «Эдипа» вы как-то сказали, что Лопахин из «Вишневого сада», который для своего времени был новым русским, развалил Россию. Но ведь именно бизнесмены и тогда, и сейчас — это «локомотивы» экономики.

— Мне кажется, что это еще не бизнесмены в чистом виде. Бизнесмен — это человек, который, как и каждый творец, должен что-то придумать, создать какую-то идею. Не важно, маленькая она или большая. Я читал статью об одной американке, которая испекла какой-то новый пирог, отнесла его в кондитерскую и он начал пользоваться большим спросом. В конце концов право на изготовление этого пирога у нее купила известная фирма и теперь его продают по всей стране. Это — бизнес.

Не хочу никого обижать, но большинство наших бизнесменов получило деньги ни за что и построило на них свое благосостояние. В Грузии, например, они получили деньги в основном за счет приватизации, когда все продавалось за какие-то копейки, или еще хуже, вырвали средства незаконными путями. У них нет конкуренции, нет идей. Но сейчас уже рождается новое поколение бизнесменов, я вижу их, но они еще не набрали необходимой силы.

Наш театр сейчас на ремонте и обеспечивает его один богатый грузин. Он дал семь миллионов долларов и просил не называть своего имени. Конечно, в Грузии все его знают, но он не хочет, что бы мы его рекламировали. Более того, он еще доплачивает актерам, благодаря чему они имеют приличную зарплату, жертвует на поддержание театра и на постановку спектаклей. При чем он сам изъявил желание нам помочь, мы ничего у него не просили. Вот он — настоящий бизнесмен и меценат.

Я могу выпивать только с друзьями

— Насколько вы привязаны к своим решениям, к вещам, привычкам?

— Если говорить о профессии, то я могу легко отказаться от той или иной идеи, если она мне не нравится, и выбрасываю ее с легкостью. Что же касается жизни вне театра, то есть, конечно, привязанности без которых я не могу существовать.

Например, дома без выпивки. И не потому, что я не могу обходиться без спиртного, просто застолье в Грузии является важной частью повседневного быта. Мы можем десять часов просидеть за столом, петь песни, веселиться, и если посторонний человек послушает, о чем мы говорим, то подумает, что мы сумасшедшие.

Когда наши артисты после всех этих политических событий начали очень мало получать, то стали пить двадцатицентовую водку, которая, по сути, является ядом. Они не могли больше посещать рестораны, не могли сделать широкий жест. Без этого они просто увядают. Поэтому солидную долю своих зарубежных гонораров я стал тратить на ужины, которые мы с актерами устраивали после спектаклей. Когда мой директор посчитал, сколько на это ушло денег, то я пришел в ужас. Я уже мог бы купить хороший дом где-нибудь на Мальорке. Поверьте, я не хвастаюсь, но эти застолья стараюсь поддержать, они для нас и продолжение репетиции, и праздник.

— В Киеве вы избегаете общения с журналистами. Устали от славы, от суеты?

— Мне бы не хотелось надоесть людям, часто появляясь в СМИ. Тем более, что я еще не знаю, что у нас получится с «Царем Эдипом». В наших странах реклама вообще пока что довольно двусмысленная вещь. Чем больше что-то рекламируют, тем больше я в это не верю. В свое время я случайно столкнулся с тем, что все наши телепередачи куплены, что многие платят деньги за выступление в той или иной передаче. Так что свое общение с журналистами я перенес ближе к премьере.

Вадим ДЫШКАНТ, фото Светланы СКРЯБИНОЙ

---

Досье

Лауреат государственной премии СССР, государственной премии Грузии, народный артист СССР и Грузии Роберт Стуруа родился в1938 году в Тбилиси. В 1962 году закончил режиссерский факультет Тбилисского театрального института, начал работать в театре им. Шота Руставели. В 1979 году становится главным режиссером театра, в 1980-м — его художественным руководителем. Первый настоящий успех пришел к режиссеру с постановкой «Салемских ведьм» Артура Миллера в 1965 году. 70-е годы были отмечены блестящими постановками, свидетельствующими о зрелом профессиональном мастерстве режиссера. Тогда же родилось особое понятие «театр Стуруа». Спектакли Стуруа принесли театру им. Шота Руставели мировое признание. С его творчеством знакомы зрители Нью-Йорка, Дюссельдорфа, Мюнхена, Мехико, Иерусалима, Рима, Парижа, Токио, Москвы.